Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

За столиком (Леонид Бляхер) / Проза.ру https://www.proza.ru/2019/01/08/481


За столиком  уже начинающего пустеть вечернего кафе сидела женщина в строгом вечернем платье и замшевых туфлях в тон ему, с несколько ярковатым для этого стиля макияжем. Она была того замечательного возраста, когда дети уже подросли, а внуки еще не появились. Когда морщинки, едва заметные на еще свежем лице только добавляют ему шарма, а легкая округлость форм, подчеркивающая их женственность, делается особенно притягательной для тех, кто понимает. Перед ней стояла чашка с недопитым приторным напитком, почему-то именуемым здесь гордым словом латте, вместо банального «кофе с молоком», и  бокал с коктейлем. При всей, несколько напоказ, небрежности позы, взгляд дамы, странно выламывался из образа, был тревожным и напряженным. Это был не оценивающий взгляд светской львицы, а взгляд ребенка, попавшего в непривычное для себя место с множеством чужих людей.

Кафе было не из самых дорогих, но и к дешевым заведениям его отнести было трудно. Лет несколько назад именно здесь собирались модная молодежь города или те, кто хотели бы быть причислены к модной молодежи. Но мода – штука непостоянная. Молодежь перебралась в другое «крутое местечко», а кафе оккупировал народ постарше и поспокойнее. Тем не менее, слава «элитного заведения» еще не покинула эти стены.  И цены здесь соответствовали той, уже почти потерянной репутации.

        Наверное, глядя на скучающую даму за столиком, постояльцы бы удивились, узнав какую брешь в ее бюджете пробьет посещение этого кафе. А платье было выходным, предназначенным для особо торжественных случаев, а совсем не для посещения кафе, куда завсегдатаи забегали выпить чашечку кофе между важными встречами. Впрочем, для дамы за столиком этот вечер и был торжественным. Точнее, нет, не торжественным, а особым. Просто в какой-то момент школьная учительница Юлия Александровна, проверив очередную стопку тетрадей, написав план-конспект на завтра, оглядев пустую квартиру, поняла, что так больше продолжаться не может.

        Она, наверное, затруднилась бы объяснить, что именно не может продолжаться,  и что такое «так». Но чувствовала она это очень-очень ясно. В то, что больше не может, не должно продолжаться входила ее работа в школе, уже давно не приносящая никакого удовольствия, бездарные «частные» ученики и их родители, относящиеся к ней чуть лучше, чем к домработнице,  благоустроенная квартира в центре, доставшаяся ей после развода. Ой, много что. И ее дурацкое, сейчас точно понятно, что дурацкое, замужество. Да, и до него вся ее жизнь правильной, хорошей девочки дальше продолжаться просто не может.

        С раннего детства ей объяснили, что такое хорошо, а что такое плохо. Вот, баловаться плохо, а мыть полы – хорошо. И она еще совсем кроха старательно натирала мокрой тряпкой пол в детской. Плохо хотеть дорогую игрушку, которой нет ни у кого во дворе. Очень плохо хвастаться. Нельзя привлекать к себе слишком много внимания. И еще сто тысяч нельзя, плохо.

        Не то, чтобы ее родители были очень суровыми или любили свою дочку меньше, чем другие. Не были они и особенно бедными. Отец был военным, а мама работала врачом в военном госпитале. Просто они сами жили так, и не видели причин, почему их дочь должна жить иначе. Юля любила своих родителей. Боялась даже не наказаний, которые были совсем редкими, боялась огорчить маму. Она просто не могла, да и теперь не может выносить, когда лицо мамы принимает страдальческое выражение, а брови поднимаются «домиком», показывая, как ей обидно, что ее дочь делает что-то не хорошо.
Всеми силами маленькая Юля старалась делать все хорошо, чтобы заслужить одобрение родителей. Но, несмотря на все старания, хвалили ее не часто. Еще реже ей доставалась ласка. Как-то, не выдержав, она спросила, едва не плача, маму: «Что она делает не так? Почему?». Мама удивленно посмотрела на нее и ответила: «Нет, Юленька! Ты все делаешь правильно.  Но делать правильно – это нормально. За это не хвалят. Хвалят за что-то особое». До того в ее детской душе жила, да и потом не угасала надежда, что не родители, так кто-то другой оценят ее старания, дадут ей ту ласку и внимание, которой так не хватало.

        Collapse )Collapse )
          Вот в один из таких моментов она решил, что так дальше быть не может! И все понеслось кувырком. За день она умудрилась ухнуть половину денег, отложенных на летний отдых. Сделала то, чего не позволяла себе никогда. Дорогущий СПА-салон, чуткие и внимательные руки массажиста на теле, солярий, сауна, шопинг. Да, никогда такого не было. А теперь столик в дорогущем кафе. Но, как все волшебное и необычное, день безумства заканчивается. Оркестр смолкает, гости разъезжаются. Еще немного и карета превратится в тыкву. Вернется чреда серых, беспросветных будней. 

              Внезапно она ощутила на себе пристальный взгляд. Повернулась. Через столик от нее сидел мужчина ее лет. Ну, может быть, чуть старше. Зато, какой интересный. И одет не то, что супер модно. Но, знаете, со вкусом. Волосы немного растрепаны. Но ему и это шло. И вот этот красавчик смотрел на нее долгим и внимательным, каким-то «мужским» взглядом. Точнее, смотрел, пока она не повернулась. В этот же миг он перевел взгляд на пару у окошка. Потом опять взглянул на нее и, поймав ее взгляд, улыбнулся.  Как-то светло, легко и очень весело.

           Сердце забилось. Ерунда, конечно. Но, вдруг! Мужчина ей понравился. Нет, больше. Он ей очень понравился. Примерно таким она и представляла своего «принца».  Вот сейчас-сейчас. Он встанет, подойдет. И… больше не будет длинных, серых дней и бесконечных вечеров. Вот сейчас.
Она отхлебнула глоток коктейля. Господи, какая кислятина. В этот момент кто-то тихонько коснулся ее плеча. Он вздрогнула и повернулась. За стулом стоял он, тот самый красавчик.
- Знаете, – неспешным, глубоким баритоном начал он – Вы мне очень нравитесь. У Вас во взгляде… в облике есть что-то такое… Даже не знаю, как сказать, трогательное и необычное. Можно я присяду за Ваш столик?

        В голове Юли все смешалось. Неужели. Так не может быть. А потом вдруг стало холодно-холодно и пусто. С НЕЙ так не может быть. И не будет. Кто она, чтобы с ней был этот красавчик с бархатистым голосом и ухоженными руками?  Разве только ночь ему провести не с кем. Или, того хуже, жена на дверь  указала, вот и ищет временное лежбище. А может и, вообще, авантюрист какой-то.      
- Молодой человек! – голосом, предназначавшимся для родителей нашкодивших учеников, проговорила Юля – Вы опоздали. Я уже ухожу.

          Красавчик как-то даже отпрянул от неожиданности, пожал плечами,  повернулся и медленно пошел за свой столик, опустив голову. Юля долго-долго смотрела, как он уходит, уходит ее надежда. И с каждым его шагом мир становился все более и более серым.
Блин. Ну, зачем она так?  Не похож он на афериста или брошенного мужа. А даже если…  Мне-то что? Что он на мне нааферирует? Да, плевать.

             Мужчина не уходил. Теперь он как-то тревожно и ожидающе смотрел на Юлю, вертя в пальцах бокал с остатками какого-то желтого напитка с уже почти растаявшими кубиками льда.
В душе Юли бушевал ураган. Весь ее жизненный опыт подсказывал простой и понятный выход из  неловкой ситуации. Расплатиться, вызвать такси (гулять, так, гулять) и домой. Выспаться за следующий выходной. А там опять школа, тетради, учительская с такими же, как она дамами тургеневского возраста, с обычными разговорами ни о чем, сплетнями, интригами. Редкие звонки от Димки, поездки к маме, становящиеся все более угнетающими. И так оно и будет течь до маленького холмика в отдаленной части города по дороге в аэропорт.

           Но другая Юля, та самая девочка, которая все детство мечтала о похвале, ласке, любви, но так и не дождалась их, вдруг восстала против хорошей девочки. Она  сегодня вдруг стала главной. И пусть это будет одна ночь! Но это будет ее ночь с тем, кто ей нравится, кого она сейчас хочет прижать, к кому хочется прижаться. Это не Юлия Александровна, а этот маленький дьяволенок, оживший в ней, заставил ее небрежно достать из кошелька последнюю тысячу рублей, бросить на столик. Вновь посмотреть на неожиданного ухажера и… сделать шаг навстречу. И будь, что будет.

Записки оптимиста, или очередные задачи не-власти

Среди многочисленного пропагандистского хлама внезапно, но активно всплыла одна, действительно, важная тема: домашнее образование. То, что уже произошло со средней школой и происходит на наших глазах с вузами, трудно назвать веселым. Школы нет, и скоро совсем не будет. Остались случайные энтузиасты, которые, за редчайшим исключением, всем мешают и портят отчетность. Сокращение числа "бесплатных" предметов приведет к воспроизводству неравенства. Причем, на каждом витке оно будет все жестче. Ведь социальный и карьерный горизонт у тем, кто получил только "бесплатные" предметы будет уже. Причем, сужаться он будет с каждым поколением. Примерно, та же песня, только жестче, будет исполняться применительно к высшему образованию. Если кто-то, на самом деле, задался целью выстроить кастовое, жестко сословное общество, ничего эффективнее он бы не смог придумать. Любого Ломоносова сегодня "отсекут" еще на дальних подступах к академии. При этом, такое общество может существовать ТОЛЬКО при наличие огромного распределяемого ресурса. В противном случае, появляется иная шкала эффективности. Тогда образование, точнее, его отсутствие начнет мстить за себя. Наши дети, если только Вы, дорогой читатель, не принадлежите к "праздному классу", просто не получат нужного объема знаний для эффективного труда, даже, если обладают природным талантом. Они НИКОГДА не станут инженерами и врачами, учеными и артистами, программистами и юристами.

Плохо ли это? Не знаю. Знаю только, что мне это не нравится. Что делать? Можно, конечно, потоптаться на площади и покричать про гадов, которые все рушат. Это будет красиво и благородно. Особенно в берете и драповом пальто с шарфом. Только эффективность этих действий, похоже, равна нулю. Или близка к нему. Вот домашнее образование, родительские кооперативы, объединяющие тех, кто не хотел бы для своих детей роли людей изначально "второго сорта" - мера крайне эффективная. Это образование уже не спасти. Оно помрет не завтра. Но помрет. Слишком много людей заинтересовано сегодня именно в такой форме его существования или умирания. Каждый маленький клерк в городском отделе образования и выше. Каждый "делопроизводитель административно-управленческого аппарата" любого вуза. Их уже много больше, чем педагогов. Тут можно не сомневаться, победа будет за ними. Они же тоже хотят получать зарплату. За нее они будут сражаться не на жизнь, а на смерть. На вашу смерть, дорогие коллеги.

Нужно создавать ИНУЮ систему воспроизводства общества.  Да и иного общества. Воспроизвести его. Воспроизвести людей, готовых на принятие самостоятельного решения, обладающих знаниями, умениями и свободой мысли. И вот тогда... К несчастью, быстрые решения, как правило, бывают кровавыми и, часто, бессмысленными. Конечно, для ныне правящей элиты крайне не желательно, чтобы ее сменила иная. Но мне достаточно безразлично, как будут звать нового правителя и его "ближний круг", если сам тип правления сохраняется. Родительские кооперативы - маленький, но очень точный, как мне кажется, шаг в направлении глубинной перестройки общества. Когда-то дедушка Карл Маркс сказал: "Пролетарии всех стран, объединяйтесь". Объединились. Ничего хорошего не вышло. Из среды пролетариев вышли новые олигархи. Еще жестче, еще менее обремененные "условностями морали и культуры". Потому, думаю, пришло время для нового лозунга:
РОДИТЕЛИ И ПЕДАГОГИ, ЛЮБЯЩИЕ СВОИХ ДЕТЕЙ, ЖЕЛАЮЩИЕ ИМ ЛУЧШЕГО БУДУЩЕГО, О Б Ъ Е Д И Н Я Й Т Е С Ь!

Завтра Татьянин день!

Завтра душевный праздник. Пожалуй, единственная постсоветская праздничная новация, которая мне понравилась. День студента - это здорово! Когда-то, в уже почти не реальной студенческой юности, мы отмечали день филолога. Такой вот локальный студенческий день. В этот день не было занятий. Зато были специально подобранные семинары любимых преподавателей. Мне трудно судить, в силу того, что сам тогда еще был юным и восторженным, но, кажется, преподаватели в тот период гордились статусом "любимых". Причем, любимым был отнюдь не тот, кто легче ставил оценки. Но тот, кто ярче вел, больше знал, был в чем-то особенным, был личностью. Это было потрясающе. В этот день спорили об Окуджаве и фильме "Покаяние". С пылом и жаром пересказывались модные в тот момент банальности.

Временами в аудитории врывались какие-нибудь костюмированные из подручных материалов кавалькады. Пели песни под гитару или делали еще что-нибудь очень уместное в аудитории. На перемене в холл вытаскивалось фортепиано и устраивались танцы. При этом от не искусности игры никто не страдал. Как могли, так и играли. Главное, что всем весело.

А потом, капустники, к которым готовились месяца за два. Писали сценарий, уговаривали преподавателей поучаствовать, подбирали музыку, костюмы. Сказать, что было весело, ничего не сказать. Было классно! Было душевно. До сих пор помню:
Кошкой нам ластиться что ли?
Не кошки - дикие рыси мы.
Плюнем с лестниц истории
Классикам на лысины
Скандировалось это с лестницы, ведущей на наш "филологический" этаж.

Сегодня праздников, движухи у студентов, в целом, намного больше. Есть только два момента, которые отличают студенческий праздник сегодня и вчера. Мы ни на миг не забывали, что это - наш ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ день. Шутки, капустники, каламбуры были ОБЯЗАТЕЛЬНО филологическими. Даже целовались по углам после дискотеки иначе, по-филологически. Сегодня студенческие "корпоративы" мало отличаются от любых других. Одинаково заорганизованные, с профессиональным тамадой (ведущим), приглашенными артистами. Студенческое, уникальное отходит на второй план. Да что там, на двадцать пятый. И второй, может и первое. Мы бы восприняли, как смертельную обиду, если бы в сакральное действо подготовки к НАШЕМУ празднику "был включен руководитель от ректората". Это наш праздник. Любой чиновник убил бы самое в нем главное - уникальную атмосферу совместного творчества, сопричастности к чему-то, что важнее тебя. Это, увы, уходит. А жаль.
И все же! С Татьяниным днем все настоящих, бывших и  будущих студентов! Gaudeamus igitur!

Про рейтинги вузов

Одним из нововведений последних лет, едва ли не определяющим основное направление реформы высшего образования, стало стремление к попаданию в международные рейтинги вузов

Наш Борис Львович (памяти замечательного человека)

О таких людях, как Борис Львович Милявский, можно писать очень по-разному. И все будет правдой. Можно говорить о военном поколении и человеке, хлебнувшем по самое горло «сороковых-роковых». Можно и нужно говорить о жестокой репрессивной системе, чьих челюстей чудом избежал Борис Львович. В далеком и чужом Копейске он смог уйти от ареста, но не от голода, унижений, бесприютности. Наверняка кто-то из моих любимых и добрых коллег напишет, и это будет очень правильно, о Милявском-научном руководителе, Милявском-критике, Милявском-журналисте. Но именно уверенность в том, что об этом напишут, подталкивает меня написать о другой, может быть не столь явной его ипостаси. О его учительстве, даже не в профессии, в жизни.

Ведь я, просто в силу возраста, не мог знать Милявского-фронтовика. Не застал его журналистской эпохи. Так сложилось, что я не писал работ под его руководством. Тут было другое. В  разные, не самые радостные эпизоды моей жизни, жизни моих родителей рядом оказывался мудрый человек. Его слово, а порой это было, действительно, лишь несколько слов, наталкивали на правильное, как после оказывалось, решение. Не навязывали, а именно наталкивали, наводили. Таким он остался для меня, большим, седым, мудрым, все понимающим. Но, начну по порядку…

В совсем раннем детстве я впервые услышал о Милявском. Мама, тогда еще совсем молодая женщина, только обрела долгожданный статус кандидата наук. По этому поводу дома было собрание взрослых друзей мамы и папы. Детей не было.  Я, единственный чужеродный элемент, тихонько сидел в углу комнаты, смотрел на шумных дядей и тетей и, что называется, грел уши. Мама рассказывала, как после ее выступления, встал какой-то человек и начал глупо, откровенно глупо говорить о ее работе. Возмущенная мама  начала свой ответ: «Я выслушала замечания  (не помню, о ком шла речь, годочков много прошло)…». Народ замер в сладком предвкушении скандала.

И вдруг мама почувствовала, что кто-то тянет ее за рукав. Обернулась. Милявский (шепотом): «И подумаю над ними…». Мама покраснела, но начала вновь, еще более решительно: «Я выслушала замечания…». Милявский чуть громче и напористее: «… и подумаю над ними». Мама улыбнулась и повторила фразу Бориса Львовича. Скандала не случилось. Совет проголосовал единогласно.
Мелочь? Может быть. А может иначе – мудрость. Умение за шумом, за эмоциями увидеть главное. Показать, что, действительно, важно, а что… погулять вышло.

С тех пор прошло множество лет. Много раз в добром южном городе в кольце синих гор наступала весна и осень. Я рос. И наступило время делать первый в жизни выбор. Выбор факультета. Собственно, я не сомневался. Класса с седьмого я бредил историей. Одну за другой заглатывал книги про всяческих шумерских вавилонян и римских греков. Пару раз ездил в археологическую экспедицию. В силу этого считал себя готовым историком, которому только диплома и не хватает.

Родители, хотя и понимали, что исторический факультет в тот период – трамплин для партийной, а отнюдь не научной карьеры, смирились. Но однажды в присутствии Бориса Львовича зашел разговор о моей будущей судьбе. Он внимательно выслушал мои восторги и несколько более сдержанную их интерпретацию мамой и сказал, обращаясь  почему-то к ней, а не ко мне: «Людочка, Вы же знаете состав. У кого он там будет учиться?».  Споры в семье после этого продолжались, но… в итоге я поступил на филологический.

Таких историй было множество. До сих пор помню его фразу в разгар обсуждения какой-то идиотской инициативы руководства: «Ленечка, успокойтесь. Они хотят иметь такие кадры? Они их-таки будут иметь». Можно вспомнить потрясающие «чтения» в период «комендантского часа» и «чрезвычайного положения». Было что-то невероятно правильное и куражное заниматься проблемой писательской критики, достаточно экзотической литературоведческой проблемой, когда мир вокруг тебя рушится. Многое можно и нужно вспомнить. Но самое главное – вспомнить, не забыть, сохранить мудрую, немного грустную и ироническую улыбку человека, который смог оказаться учителем, наставником, ангелом-хранителем для сотен и сотен людей.

Почему-то, когда я вспоминаю о Борисе Львовиче, в голову приходит образ Сократа, его майевтика, повивальное искусство для души. Истина живет внутри каждого человека. Потому любое насилие, назидание бессмысленно. Нельзя «научить» человека чужой истине. Чужая маска неизбежно сделает его несчастным. Нужно помочь родиться истине в ученике, помочь ему стать собой, предохранить от ложных шагов страстей.  Именно таким  остался в моей, и, я уверен, далеко не только в моей памяти Борис Львович Милявский. Таким он будет в вечности. Наш Борис Львович. Навсегда  НАШ.

Из семейной истории образования...

Был такой слой в СССР - интеллигенция. Это не те, кто плачут про тяжелые времена и страдают за народ, а носители определенного уровня культуры, без которой этот самый народ как народ потихоньку исчезает, распадается на ненавидящие друг друга кучки озлобленных людей. Как правило, настоящая советская интеллигенция получала образование в досоветских гимназиях, университетах, высших коммерческих училищах, педагогических и политехнических институтах. Интеллигентными выходили, как с этим не боролись, и их ученики.

Но грянула война. Мужчины ушли на фронт, женщины и дети, кому повезло, уехали в эвакуацию. Семья моей матери попала в безумно далекий и полудикий Сталинабад (ныне Душанбе). В глиняной кибитке жили 12 человек. Мылись по принципу М и Ж в тазиках или в общественных банях, которые были в городе, хотя и не много. Голодали. Но так жил весь тыл в этот период. Потому в качестве трагедии оно и не воспринималось. Работали на местных заводах и в больнице. Как-то жили. Проблема оказалась совсем не в том. Вместе с женщинами и стариками в эвакуацию прибыли четверо детей. А учить их негде. Школы переполнены. В классах сидят по 40 человек. Учителя дают только самое-самое. Писать. Читать. Считать. А остальное?  Война. Не до того. Вроде бы все правильно. Но как жить детям без культуры, когда война закончится? И четыре сестры решили спасать своих детей. Среди них двое были юристами, одна - врачом, одна - инженером. Преподавали по вечерам при свете плошки с растопленным салом. Учили литературе, музыке, языкам, математике, физике. Несколько облегчало ситуацию создание Евгением Шварцем, находившемся здесь в ссылке, русского драматического театра. Именно там дети увидели всю классику. И не классику тоже.

Еще шла война, когда сестры решили возвращаться домой, в Харьков. Город разрушен. Школы, практически, не работают. Дети формально отбывают уроки, как сегодня. Но, как оказалось, "сталинабадская практика" была довольно распространенной. Несколько семей объединились, чтобы учить детей тому, что делает человека человеком, культурным человеком. Музыка, словесность, математика, языки. Очень трудно. Набегу. Ведь люди работали, выживали. 45-46 годы были совсем не простыми. Мама вспоминает, что французский ей преподавал сосед-инженер. Утром она шла в школу, а он на свой завод. Полчаса по дороге они говорили на французском. Хватило на всю жизнь. Таким же образом преподавалась математика уже другим соседом. И литература, и история... Папа, который заканчивал некогда историко-филологический факультет, вспоминал, что впервые о маме он услышал от однокурсниц, которые бегали к ней, учившейся на физическом, чтобы узнать содержание очередного обязательного произведения. О маминой эрудиции и умении объяснять ходили легенды до последних дней ее жизни и, надеюсь, будут ходить еще долго.

Почему вспомнил эту вполне семейную историю? Просто сегодня все чаще сталкиваюсь... нет, не с глупостью. Студенты бывают вполне талантливые, а с гигантскими пробелами в культуре у студентов, с невероятно бедной эрудицией. Без этого учить не просто сложно, но бессмысленно. Причем, отнюдь не только гуманитариев. Как-то мой замечательный учитель математики, узнав, что я поступил на филфак и мечтаю быть литератором, заметил: Странно, мне казалось что у Вас приличный кругозор и воображение. Могли бы стать неплохим математиком. Может быть, это наивный призыв, но в какие-то радужные перспективы отечественного образования я не верю, а детей спасать надо. Да и общество, которое без культуры превращается в очередную черную дыру на политической карте мира. Выход один - родительские кооперативы. Передадим детям остатки того, чем владеем сами. И может быть, все закончится вполне благополучно.  

О высшем образовании в СССР

Про то, что в СССР было замечательное образование, знают все от мала до велика. Вот сейчас оно, конечно, не то. А вот раньше... Я Вам не скажу за всю Одессу, но ощущение, что это было не совсем так, не покидают. Мое знакомство с проблемами высшей школы началось лет в пять. У родителей гостил их друг Владимир Спиридонович Готт, в тот момент главный редактор "Философских наук". Травили байки, что-то пили. Я незримо присутствовал, поскольку дела до меня никому не было. Почему-то запала фраза, "середняк пошел в науку". Я долго думал о том, кто такой середняк и над чем смеялись взрослые. Этот середняк представлялся мне  в виде великовозрастных "аспирантов" высиживающих (термин отца) свои диссертации. Они были очень похожими. Все немного потертые, видавшие виды, с просительно-наглым выражением лица. Порой середняк воплощался в какую-то загадочную фигуру, мистическую и грозную.

Много позже я увидел много таких середняков. И, к стыду моему, даже сам их плодил. Фишка простая. Точнее даже две фишки. Первая - высокие зарплаты профессуры в 50-е годы, "эхо" от которых тянулось до краха советской власти. Люди, которые не любили ни науку, ни преподавание шли за этими зарплатами. Шли, как умели. Поскольку в талант они не верили,  то, что писать, думать, сравнивать и обобщать может быть интересно само по себе, вне связи с зарплатой, считали ложью и лицемерием, то на продажу выдвигался тот товар, который имелся.

Во-первых, конечно, лояльность. Середняк лоялен до предела. лоялен к любому вышестоящему от завкафа до президента.  Во-вторых, и это, действительно, ценный товар, обязательность и исполнительность. У ученых, как и у преподавателей традиционная нелюбовь к бумажкам. Вот тут середняк оказывался на коне.  Потому он довольно быстро оказывался начальством.Как говорил наш педагог по истории культуры: Приходится их (бездарей) давить. А то ведь они твоими же начальниками будут. В-третьих, интриги, умение "дружить против". Здесь середняк всегда (ну, почти всегда) оказывался сильнее "отличника", вытеснял его. Причем, все это не со злобы или не с тайным умыслом. Он искренне считал, что это и есть - научная жизнь, общественная работа и т.п.

Почему же, в принципе, середняк стал возможным? Все просто. В 70-е годы произошел количественный скачек в развитии высшего образования. За менее, чем пять лет на 70% выросло число обучаемых. Причем, в основном за счет вечернего и заочного отделения. Почти в два раза увеличилось число вузов. Преподавателей на все набрать было сложно. Вот в эту лакуну и хлынул середняк. Постепенно нормы середняка и стали общими. Он подготовил себе "учеников", воспроизвелся и размножился. Пророс в академические институты и университеты, как раковая опухоль. Были ли исключения? Да. 10-15 университетам разрешили сохранить научную жизнь. Именно из них выходили те, кто потом выступал, как зримое воплощение "достижений советского образования". То же и со школами. Были школы "для всех". Плохие. А были специализированные. Несколько получше. А были школы-интернаты при тех самых университетах. Почти совсем хорошие. Только к советскому образованию они отношения не имели. Были островками в море середняка.

В постсоветский период образования стало еще больше. Соответственно, его качество - еще ниже. Да, есть исключения. Есть талантливые люди, прорвавшиеся вопреки образованию. Но вопреки оно на то и вопреки. Вопрос в том, что высшее образование в России, у которого был шанс стать новым образованием, с кайфом вернулось в состояние постсоветского. Именно тенденции советского образования продолжаются сегодня, именно оно умирает и распадается, уничтожаемое середняком, некогда его породившим, а сегодня безраздельно господствующим. 

И напоследок. О размножении бюрократии в сфере образования.

Итак, в 90-е годы сложилась постсоветская система образования. Со своими плюсами и минусами. Со своими неформальными практиками. Главным ее достоинством было то, что она была кране рыхлой и разной. В ней могли найти себя те, кто хотели преподавать, те, кто хотели делать деньги на преподавании и, даже те, кто хотели пересидеть смутное время или досидеть до пенсии. Место находилось всем. По существу, вузы того времени были частными лавочками, более или менее удачно вписанными в региональную социальную и экономическую структуру. Они готовили немного хороших специалистов. Но много в той экономике и не нужно было. Они готовили (по привычке) какое-то количество квалифицированных исполнителей. Столько, сколько мог съесть регион. Они готовили много квалифицированных потребителей. Людей, стремящихся получить свидетельство о социальной полноценности - диплом.

Выполняло образование 90-х и важные социальные функции. Во-первых, оно способствовало менее болезненной миграции трудовых ресурсов. За пять лет обучения (и наличия общаги с пропиской) выходец из далекого малого городка укоренялся в крупном или столичном городе, чтобы потом уже не покидать его. Во-вторых, различные в отношении престижа вузы позволяли воспроизвести и закрепить социальное расслоение. Поступив в МГИМО, проучившись там пять лет, человек обретал социальные контакты, которые, по определению, отсутствовали у выпускника Дальневосточного университета. Соответственно, он обретал и некоторое социальное преимущество на старте. Ранг (нигде не прописанный, но осознаваемый) вуза определял и ранг сети. Правда, слишком активное использование данного вуза для преодоления географических и социальных стеклянных потолков вело к снижению престижа. Примеры очевидны. Уже в 90-е годы престиж МГУ или РУДН был качественно ниже, чем престиж РГГУ, МГИМО, ВШЭ.

Но в 2003 - 2004 годах ситуация меняется. Финансово независимые и укорененные в сообщество вузы никак не хотят ложиться под министерство образования - пожалуй, наиболее жалкое министерство 90-х. Но строящаяся вертикаль прорастает и здесь. Министерство наступает. На вузы обрушивается вал аттестаций, аккредитацию, проверок, сверок, лицензирований и просто репрессий. Чтобы как-то защититься от министерской агрессии, при этом, сохранить возможность преподавать, создается "внутренняя бюрократия". Это такие специальные люди при вузе, главная задача которых отвечать на запросы из министерства.  Как правило, бывшие плохие преподаватели, превратившиеся в эдаких спасителей родного вуза.

Предполагалось, что оставшиеся нормальные преподаватели будут защищены этими квази-чиновниками от наездов министерства. Но не все так просто. Для того, чтобы отвечать на бумажки министерства эти люди должны обладать определенной информацией. Обязанность поставлять им эту информацию (те же ответы на запросы, но уже от вузовских бюрократов) возлагается на преподавателей. Возникает потребность в следующем уровне защиты, том, который помимо преподавателей будет поставлять чиновникам первой лини обороны вуза информацию, чтобы отбиваться от агрессора - минобрнауки. Но проблема в том, что они тоже - бюрократическая структура. Им тоже нужны ответы на запросы.

Сегодня в большей части вузов (во всех, которые мне известны) число таких защитников в полтора раза выше, чем число преподавателей. При этом, бумажная нагрузка на самих Сеятелей разумного, доброго, вечного возросла в три-четыре раза. Ведь в бюрократии не получается защититься одним уровнем от другого. Сигналы "вниз" (на педагогов) летят со ВСЕХ уровней. Уже сегодня я (зав. каф.) вынужден снижать нагрузку некоторым педагогам (повышая ее всем остальным), чтобы они "реагировали" на бесчисленные "сигналы" от самых разных структур министерства или вузовского "управления", т.е. делать из них немножко чиновников. При этом, я прекрасно понимаю, что это паллиатив. Спасение на время. Накат на вузы продолжается. В какой-то момент (он уже совсем близок) сам процесс передачи знаний окажется невозможным. На него просто не будет времени.

Что остается? Первый вариант: смирится и ждать. Вдруг, сей радостный момент будет оттянут. Вдруг на нашу жизнь образования хватит. Вариант второй, радикальный: послать всех руководятелов и уйти во фриланс. Благо потребность в нормальном знании ощущается не просто остро, но фантастически остро. Всякие полупрофанные лектории и курсы размножаются с невероятной скоростью. Вариант третий, компромиссный: забить на все управляющие структуры и в качестве вызова системе добросовестно выполнять свои обязанности (!) учить, наставлять, РАБОТАТЬ. Интересно, сколько времени система вытерпит этот вариант?

Почему не стоит опаздывать на лекции...

Как-то услышал фразу в студенческом разговоре: Опоздал минут на десять, а она на меня уставилась, будто я пять человек убил. Вот и захотелось  объяснить бывшим, настоящим и будущим (если будут) студентам эту преподавательскую шизу. Конечно, прежде всего, обращаюсь к своим студентам, но не только.

Видите ли, друзья! Нормальный преподаватель, а таких (не смейтесь) большинство, не читает лекции ни по старым, но по новым конспектам. Сегодня этот финт не работает совсем.  Современная лекция чем-то напоминает джаз. Тему задает название и объективное содержание, а остальное - более или менее талантливая импровизация. Напряженная и выматывающая, как любая импровизация, требующая максимальной концентрации. Лекция сегодня - это рождение знания в процессе говорения. И, как любое рождение - это процесс глубоко творческий и интимный.

Вот и представьте, что Вы сидите дома, занимаетесь с самым близким Вам человеком (а кто для преподавателя ближе, чем студент) творческим и интимным делом. И в этот момент кто-то входит. Скажем, водопроводчик. Представили? А теперь экстраполируйте на ситуацию лекции и обреченно-ненавидящего взгляда преподаватели. Все понятно?

Педагогическое. Продолжение. Журналист? Нет, повар.

Сегодня принимал зачет и остатки курсовых работ. История с дамой, обратившейся в фирму,http://lenya.livejournal.com/400789.html
получила свое продолжение. Итак, студенты-журналисты (все, как полагается, сплошные гаджеты, названий многих из которых я не знаю), распечатанные тексты защищаемых работ и т.д. Среди них наша героиня. Сознательно "отодвигаю" ее на самую закуску. Сначала отличниц. Выслушал, поставил. Потом - остальных. Пару отправил переписывать, решив испортить себе еще и понедельник. Все. Остаемся вдвоем.

Читаю курсовую. Слушаю презентацию оной. Вот теперь видно, что писала сама: косноязычно, концы с концами не стыкуются, стилистические и орфографические ошибки через строчку. Терпеливо слушаю. Задаю вопросы. Пауза. Никогда об этом не говорил со студентом, но... Все когда-то впервые. Говорю: Извините, но мне кажется, что Вы никогда не сможете работать в СМИ. Вы не чувствуете слово, не любите его. Вы не согласны?

Про себя готовлюсь выдержать истерику на тему: а ты, кто такой, чтоб судить?! И, где-то готов признать ее правоту. Истерики нет совсем. Очень спокойно: Да. Я и не собиралась, и не собираюсь работать в СМИ. Про себя ужасаюсь - очередной PR гений или медиамагнат?  Я - продолжает она - работаю поваром в ресторане NN. Это - потрясающе интересно и платят там хорошо. Я совсем теряю "ля". Простите, а тогда зачем Вы учитесь? Зачем мучаетесь сами и мучаете меня?

Еще спокойнее: Мои родители всю жизнь мечтали, чтобы я была журналистом или артистом. Они хорошие, но им кажется, что это круто. А я пару лет поучилась и поняла, что это не круто и, вообще, не интересно. Я даже немного в газете поработала, чтобы быть уверенной. Теперь точно знаю - муть зеленая. Готовить - гораздо интереснее. Я еще на первом курсе окончила курсы поваров и курсы барменов. Работала в кафе, сейчас вот в ресторан пригласили. Но мама с папой будут очень огорчены, если я не получу диплом журналиста. Вот я и кручусь, как могу.

Очень может быть, что это особо изысканная поездка по ушам профессора. Но я сдался. Она получила свои тройки по курсовой и на зачете. Потом задумался. Уже в пустой аудитории, а потом на заседании диссертационного совета. Мы искренне считаем, что наши дипломы вообще зачем-то нужны. Но, похоже, что уже и сама ценность диплома - анахронизм. Он - для родителей, чтоб не огорчать. Они еще верят в его магическую силу. Новое поколение он уже не интересует. Сначала совсем расстроился. Но долго это делать у меня не выходит. Ведь это же замечательно! Дети хотят знаний, полезных, интересных, жизненных. Университетская рутина разочаровала их окончательно. И в тот миг, когда последний студент поймет, что единственная ценность вуза - возможность легального пятилетнего безделья (уже шестилетнего) для детей состоятельных родителей, государственное образование кончится. Родится просто образование. И это будет правильно.